Не существует того, что называют Искусством. Есть только художники.
— Эрнст Гомбрих
Разделы главы
Художники вместо искусства#
Эрнст Гомбрих, австрийский искусствовед, эмигрировавший в Англию, в 1950 году выпустил «Историю искусства». Она стала самой читаемой книгой об искусстве в мире и выдержала шестнадцать изданий. Гомбрих начинает её с вызова: искусства как отдельной сущности, которую можно определить и измерить, нет. Есть люди, которые в разные эпохи и в разных местах расписывали стены, строили храмы, высекали статуи, и каждый решал конкретную задачу, стоявшую перед ним и его заказчиком.
Эта мысль переворачивает привычный взгляд на прошлое. Египетский художник рисовал человека с головой в профиль, глазом анфас, плечами прямо и ногами снова в профиль вовсе не от неумения. Он хотел передать не то, что видит глаз, а то, что известно о человеке: каждую часть тела в самом узнаваемом виде. Греки в V веке до нашей эры поставили другую задачу: показать тело в движении. Так появились ракурс и контрапост, поза, в которой вес тела лежит на одной ноге, а плечи и бёдра наклонены в разные стороны. Средневековые мастера снова пожертвовали иллюзией ради ясности священной истории: важная фигура крупнее, потому что важнее, а не потому, что ближе. Возрождение вернулось к иллюзии и построило линейную перспективу, которую Брунеллески проверял опытами, а Альберти описал в трактате «О живописи». Импрессионисты отказались от перспективной точности, чтобы поймать свет и мгновенное впечатление.
Главное открытие Гомбриха касается того, как художник вообще видит. Никто не рисует «с натуры» с чистого листа. Сначала усваиваешь схему, то, как рисовали до тебя, а потом поправляешь её, сверяясь с тем, что перед глазами. Ошибки старых мастеров поэтому повторяются из поколения в поколение: гравюра с носорогом Дюрера двести лет кочевала по учебникам, хотя сам Дюрер живого носорога не видел и снабдил его панцирем, похожим на рыцарские латы. Восприятие устроено так же: мозг выдвигает догадку, ощущения её уточняют. Художник умеет заметить расхождение между догадкой и натурой и не отмахнуться от него.
Цвет#
Иоханнес Иттен, преподаватель школы Баухаус, в книге «Искусство цвета» свёл многолетний опыт в систему. Он построил цветовой круг из двенадцати цветов: три основных, три составных из них и шесть промежуточных. И описал семь видов контраста: по тону, по светлоте, тёплого и холодного, дополнительных цветов, симультанный, по насыщенности и по площади. Симультанный контраст удивляет больше всех: серый квадрат на красном фоне кажется зеленоватым, а на зелёном красноватым. Глаз сам достраивает дополнительный цвет, которого на бумаге нет. Похожий эффект виден, если полминуты смотреть на красный квадрат, а потом перевести взгляд на белую стену: проступит зелёное пятно.
Контраст по площади Иттен превращает в учебное правило. Вслед за Гёте он приписывает цветам условный «вес» по светлоте: жёлтый самый лёгкий и яркий, фиолетовый самый тёмный, и советует, чтобы они уравновешивали друг друга, брать жёлтого примерно втрое меньше, чем фиолетового. Это рецепт художественной школы, а не закон восприятия: настоящая светлота цвета зависит от конкретной краски, освещения и соседей, и гармонию по одним названиям цветов не вычислить. Но как отправная точка схема работает, и на картинах маленькое жёлтое пятно действительно может удержать целое тёмное поле.
Иттен считал, что цветовая гармония подчиняется законам, которые можно изучить, но у каждого человека есть и свой цветовой строй. Он просил студентов составлять композиции по интуиции и замечал, что их выбор часто совпадает с их внешностью и темпераментом. Цвет рождается на стыке физики, где свет — это электромагнитные волны разной длины, и психологии, где те же волны превращаются в радость, тревогу или покой.
Дизайн, который не замечают#
Робин Уильямс в «Дизайне. Книге для недизайнеров» свела основы графической композиции к четырём принципам: контраст, повтор, выравнивание и близость. Первые буквы английских названий складываются в неприличное слово, и автор признаётся, что так их легче запомнить. Элементы, связанные по смыслу, должны стоять рядом. Всё на странице должно быть выровнено по какой-то линии. Повторяющиеся элементы создают единство. Разное должно различаться сильно, потому что слабый контраст выглядит как ошибка. Эти правила годятся для визитки и презентации и сразу делают результат лучше.
Стив Круг в книге «Не заставляйте меня думать» переносит ту же логику на сайты и приложения. Пользователь не читает страницу, он сканирует её взглядом, ищет то, что похоже на нужное, и нажимает на первое подходящее. Он не разбирается, как устроен интерфейс, а продирается через него. Хороший интерфейс поэтому очевиден: каждая кнопка говорит, что она делает, и человеку не приходится задумываться ни на секунду. Это прямое применение быстрого мышления, которое Канеман назвал системой 1. Дизайнер, вынуждающий пользователя включить медленное мышление, проигрывает.
Эллен Луптон и Дженнифер Филлипс в «Графическом дизайне. Базовых концепциях» и Ричард Пулин в двух томах «Школы дизайна», «Макет» и «Шрифт», показывают, как из этих правил вырастает профессиональная дисциплина: модульная сетка, иерархия заголовков, ритм пустого места. Типографы любят сравнение, которое в 1930 году предложила Беатрис Уорд: шрифт подобен хрустальному бокалу, который должен показывать вино, а не себя. Лучший шрифт — тот, которого читатель не замечает, как лучший перевод не ощущается переводом.
Рисовать может каждый#
Бетти Эдвардс в книге «Откройте в себе художника» утверждает, что рисовать может научиться любой. Мешает ему не отсутствие таланта, а привычка рисовать то, что знает, вместо того, что видит. Взрослый, рисующий лицо, почти всегда помещает глаза слишком высоко, в верхней трети головы. На самом деле глаза лежат на середине её высоты: над ними лоб и волосы занимают столько же места, сколько под ними нос, рот и подбородок. Человек рисует выученный в детстве символ, «голову-овал с глазами наверху», а не ту голову, что перед ним.
Эту ловушку красиво описал Антуан де Сент-Экзюпери в начале «Маленького принца». Шестилетний рассказчик рисует удава, проглотившего слона, а взрослые видят на рисунке шляпу и советуют заняться географией. Взрослые видят ожидаемое, ребёнок нарисовал то, что знает. Художнику нужно третье умение: увидеть то, что на самом деле перед ним.
Эдвардс предлагает упражнения, которые обманывают привычку. Перерисовать рисунок, перевёрнутый вверх ногами: мозг не узнаёт предметы, перестаёт подсовывать символы, и копия выходит удивительно точной. Рисовать не предмет, а пространство вокруг него. Рисовать контур, не глядя на бумагу. Свои методы Эдвардс объясняла популярной тогда теорией о левом и правом полушарии, которая оказалась сильно упрощённой. Но упражнения работают, и объяснение, скорее всего, то же, что у Гомбриха: художнику приходится бороться с готовыми схемами в собственной голове. Книги Джованни Чиварди о рисовании фигуры человека дают следующий шаг: пропорции в «головах», каркас скелета, мышцы под кожей. Прописи каллиграфии учат тому же на уровне линии: рука повторяет один и тот же штрих, пока он не станет ровным, и только потом буквы начинают складываться в живой почерк.
Музыка#
Стинг в автобиографии «Разбитая музыка» рассказывает о детстве в рабочем городке на севере Англии, где его отец развозил молоко, а в конце улицы строили корабли. Музыка стала для него способом выбраться, и книга заканчивается как раз там, где начинается слава. Интереснее всего в ней годы ученичества: игра в джазовых клубах за гроши, бесконечные репетиции, работа школьным учителем днём. У Beatles ученичество было другим, не одиноким, а общим: «Антология The Beatles» вспоминает гамбургские месяцы, когда юная группа играла в клубах портового квартала по нескольку часов за ночь и там по-настоящему стала группой. Но это лишь половина музыки, та, что происходит на сцене. Вторая половина происходит в голове слушателя, и загадок там больше.
Музыка, пожалуй, самое загадочное из искусств. Она почти ничего не изображает и при этом вызывает сильнейшие чувства. Пифагор находил в созвучиях целочисленные отношения: октава — один к двум, квинта — два к трём, кварта — три к четырём. Дуглас Хофштадтер в «Гёделе, Эшере, Бахе» показывает, как в канонах Баха мелодия, повторяясь и поднимаясь на тон, возвращается к началу, и видит в этом образ странной петли, той же, что в математике и сознании. Нейробиологи обнаружили, что музыка задействует систему награды, те же контуры, что отвечают за удовольствие от еды. Дофамин выделяется уже в ожидании любимого места, до того, как оно прозвучало. Удовольствие во многом рождается из игры с предсказанием: композитор строит ожидание, а потом то оправдывает его, то обманывает.
Шахматы#
Шахматы стали лабораторией, на которой психологи изучали мастерство. Голландский психолог Адриан де Гроот в 1940-х годах показывал игрокам разного уровня позицию на несколько секунд и просил восстановить её по памяти. Гроссмейстеры восстанавливали почти безошибочно, любители путались. Позже Уильям Чейз и Герберт Саймон повторили опыт, расставив фигуры случайно, как в партии они стоять не могут, и преимущество мастеров почти исчезло. Их память оказалась самой обычной. Они видели не отдельные фигуры, а знакомые конфигурации, фрагменты тысяч сыгранных и разобранных партий, как опытный читатель видит слова, а не буквы.
Отсюда и советы великих учителей. Хосе Рауль Капабланка в «Учебнике шахматной игры» предлагал начинать не с дебютов, а с эндшпилей: когда на доске мало фигур, сила каждой видна лучше всего. Эмануил Ласкер, остававшийся чемпионом мира двадцать семь лет, в своём учебнике смотрит на шахматы как на борьбу, где решают ходы, характер и умение навязать сопернику неудобную игру. Арон Нимцович в «Моей системе» дал имена явлениям, которые сильные игроки чувствовали интуитивно: блокада проходной пешки, перестраховка важного пункта, игра против слабого поля. Александр Котов описал, как гроссмейстер считает варианты: строит мысленное «дерево» ходов, проходит каждую ветвь один раз и не возвращается к ней, чтобы не терять времени. Бобби Фишер учит на задачах, где надо найти ход, и ученик постепенно накапливает те самые конфигурации. Юрий Авербах и Михаил Бейлин в «Путешествии в шахматное королевство» знакомят с игрой так, что правила сразу связываются со стратегическими идеями.
Литература заметила и обратную сторону мастерства. В «Шахматной новелле» Стефана Цвейга на борту лайнера сталкиваются чемпион мира, ограниченный человек, кроме шахмат ничего не знающий, и пассажир, который выучил игру в одиночном заключении по единственной попавшей ему в руки книге. В «Защите Лужина» Владимира Набокова гениальный шахматист видит в шахматных узорах весь мир, и этот мир постепенно становится для него тесным. Обе книги о цене полной поглощённости одним делом.
Шахматы дали и самый наглядный пример того, как машина обошла человека. В 1997 году компьютер Deep Blue выиграл матч у Гарри Каспарова. Через двадцать лет программа AlphaZero, которую обучили только игрой сама с собой, за несколько часов обошла сильнейшие шахматные программы и нашла идеи, которых люди не видели за столетия. Популярность шахмат среди людей при этом только выросла. Машины не отменили игру, а стали для людей тренерами.
Бильярд: геометрия, которую чувствует рука#

Бильярд кажется игрой для отдыха, но за зелёным сукном стоит вполне строгая физика. Одним из первых её всерьёз описал французский механик Гаспар-Гюстав Кориолис, тот самый, чьё имя носит сила инерции во вращающихся системах: в 1835 году он выпустил математическую теорию бильярдной игры. Простейший закон знаком каждому, кто играл: шар отскакивает от борта так, что угол падения равен углу отражения. Но это верно лишь в первом приближении. Борт пружинит, сукно тормозит, и главное, шар может вращаться.
Вращение превращает игру в искусство. Удар выше центра даёт накат: биток, шар, по которому бьют кием, после столкновения катится дальше вслед за прицельным. Удар ниже центра даёт оттяжку: шар возвращается назад. Удар сбоку, винт, меняет угол отскока от борта. Если шар без вращения скользит и попадает в прицельный точно в лоб, он останавливается на месте, отдав всю скорость, как в школьной задаче о столкновении одинаковых шаров. При ударе вскользь шары расходятся почти под прямым углом, а катящийся шар отклоняется гораздо меньше. Опытный игрок не считает эти углы, он их видит, как гроссмейстер видит позицию.
В русской пирамиде крупные шары, около 68 миллиметров, а лузы лишь немногим шире шара, поэтому игра требует ювелирной точности. Забить можно любой шар, в том числе биток. Отсюда два главных удара: «чужой», когда биток загоняет в лузу прицельный шар, и «свояк», когда в лузу после столкновения уходит сам биток. В американском пуле лузы почти вдвое шире шаров, и игра строится на выходах и порядке шаров, а в снукере стол больше, шары мелкие и решает долгое планирование серии.
Перед ударом игрок мысленно проигрывает траекторию обоих шаров и то, где остановится биток и какую позицию он оставит для следующего удара, а сам удар держится на концентрации и ритуале: стойка, мост из пальцев, несколько пробных движений кием, выдох. Русская теория игры началась с книги А. И. Лемана «Теория бильярдной игры» (1885). До неё по-русски выходили только своды правил, а Леман впервые изложил теорию игры на русском бильярде с лузами, где кладут шары, а не делают карамболи; в 1906 году вышло второе, дополненное издание. Американский взгляд собрал Роберт Бирн: его «Стандартная книга пула и бильярда» объясняет технику ударов на схемах, а «Сокровищница трюковых ударов» показывает, как из тех же законов вращения и отскока получаются удары, похожие на фокусы. Подробные разборы ударов, правил и техники собраны на сайте «бильярд-от-а-до-я.рф». Бильярд наглядно показывает, что мастерство живёт в теле: знать про угол отражения может каждый, а положить шар в узкую лузу от двух бортов можно только после тысяч ударов.
Осознанная практика#

Во всех этих историях, о рисунке, музыке, шахматах и бильярде, видна одна закономерность, которую психолог Андерс Эрикссон назвал осознанной практикой. Мастерство растёт не просто от числа повторений, а прежде всего от их качества. Надо работать на границе своих возможностей, на задачах чуть сложнее тех, что уже получаются, получать немедленную обратную связь и исправлять ошибки. Тот, кто сто раз играет одну и ту же лёгкую пьесу, не растёт; тот, кто двадцать раз разбирает трудный такт, растёт. Условия почти дословно совпадают с условиями потока у Михая Чиксентмихайи: ясная цель, задача по силам с небольшим запасом, быстрый отклик.
С телом это работает так же. Терри Лафлин в «Как рыба в воде» учит плавать не через силу гребка, а через экономичность: большая часть сил пловца уходит на борьбу с сопротивлением воды, и тот, кто научился лежать ровно и скользить, плывёт быстрее с меньшими усилиями. Николай Романов в методе позы предлагает похожий подход к бегу. Оба исходят из того, что технику надо разбирать по частям и чувствовать каждое движение, а не накручивать километры вслепую.
Мария Конникова в «Величайшем блефе» поставила опыт на себе. Психолог, не знавшая даже старшинства покерных комбинаций, под руководством чемпиона Эрика Сайдела меньше чем за два года дошла до победы в крупном турнире. Метод был тот же: разбирать каждую сыгранную раздачу, оценивать решение отдельно от результата и не путать везение с умением.
Миямото Мусаси в «Книге пяти колец» писал, что тысяча дней тренировок называется ковкой, а десять тысяч дней — шлифовкой. Число созвучно популярному «правилу десяти тысяч часов», но созвучие ничего не доказывает: у Мусаси дни и образ, а «правило» — упрощённый пересказ исследований Эрикссона, где десять тысяч часов были средним объёмом занятий лучших молодых скрипачей к двадцати годам, а не порогом. Универсального числа, после которого мастерство гарантировано, нет. Талант при этом существует: Сергей Савельев в «Изменчивости и гениальности» показывает, насколько по-разному устроен мозг у разных людей и как редко совпадает сочетание задатков, которое даёт гения. Без тысяч часов правильной практики дарование так и остаётся возможностью.
Литература давно знает героя, который строит себя ремеслом. Джек Лондон в «Мартине Идене» описал матроса, который решил стать писателем и учится этому с нуля: ночами разбирает чужие рассказы, заучивает слова, рассылает рукописи и получает их обратно. Ричард Бах в «Чайке Джонатане Ливингстоне» рассказал притчу о чайке, которой полёт интереснее добычи: пока стая дерётся за рыбу, Джонатан снова и снова пробует новый вираж, падает в воду и поднимается опять. Эрнест Хемингуэй сформулировал свой «принцип айсберга»: если писатель хорошо знает то, о чём пишет, он может многое опустить, и читатель всё равно почувствует скрытые под водой семь восьмых. Опустить можно только то, что знаешь досконально.
Зачем красота и игра#
Красота и игра кажутся роскошью, без которой можно прожить. Однако все известные человеческие культуры рисовали, пели, танцевали и играли. Детёныши животных играют в охоту и драку, оттачивая навыки, которые понадобятся всерьёз. Нидерландский историк Йохан Хёйзинга назвал человека «человеком играющим» и показал, что суд, поэзия, война с её правилами и даже философия выросли из игры. Игра создаёт безопасное пространство для проб и ошибок. Искусство позволяет поделиться переживанием, которое не передать словами. А мастерство, в чём бы оно ни проявлялось, приносит то особое удовлетворение, которое Абрахам Маслоу называл самоактуализацией: человек становится тем, кем может быть.
Египетский художник три тысячи лет назад рисовал глаз анфас на голове в профиль, ребёнок рисует голову с глазами под самой макушкой, гроссмейстер видит на доске узор, которого не видит новичок, игрок в пирамиду чувствует угол, который не успел бы вычислить. Все они смотрят на мир через схемы. Разница лишь в том, сколько раз схему сверили с натурой и поправили. Где-то сейчас подросток в сотый раз переставляет фигуры по партии из старого учебника, и никто не знает, что из этого выйдет.
Коротко
Художник видит мир через усвоенные схемы и поправляет их, сверяясь с натурой; у цвета, композиции и шрифта есть правила, которым можно научиться, хотя гармонию они не гарантируют. Хороший дизайн не заставляет думать. Мастера в шахматах, музыке, бильярде и спорте видят и чувствуют знакомые конфигурации, накопленные годами, а мастерство растёт прежде всего от осознанной практики на границе возможностей с быстрой обратной связью; универсального числа часов, гарантирующего результат, нет.
Что почитать
Начать здесь
- Робин Уильямс «Дизайн. Книга для недизайнеров»
- Бетти Эдвардс «Откройте в себе художника»
Углубиться
- Эрнст Гомбрих «История искусства»
- Иоханнес Иттен «Искусство цвета»
- Стив Круг «Не заставляйте меня думать»
- Эллен Луптон, Дженнифер Филлипс «Графический дизайн. Базовые концепции»
- Ричард Пулин «Школа дизайна. Макет», «Школа дизайна. Шрифт»
- Джованни Чиварди «Рисование фигуры человека. Полное руководство»
- Стинг «Разбитая музыка»
- «Антология The Beatles»
- Грег Брукс «Фредди Меркьюри. Жизнь его словами»
- Джереми Паскаль «Иллюстрированная история рок-музыки»
- Дуглас Хофштадтер «Гёдель, Эшер, Бах»
- Александр Котов «Уроки шахмат»
- Бобби Фишер «Бобби Фишер учит играть в шахматы»
- Юрий Авербах, Михаил Бейлин «Путешествие в шахматное королевство»
- Роберт Бирн «Стандартная книга пула и бильярда», «Сокровищница трюковых ударов»
- Мария Конникова «Величайший блеф»
- Терри Лафлин «Как рыба в воде»
- Сергей Савельев «Изменчивость и гениальность»
- Стефан Цвейг «Шахматная новелла» (новелла)
- Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц» (повесть)
- Владимир Набоков «Защита Лужина» (роман)
- Джек Лондон «Мартин Иден» (роман)
- Ричард Бах «Чайка Джонатан Ливингстон» (повесть)
Классический текст
- Хосе Рауль Капабланка «Учебник шахматной игры»
- Эмануил Ласкер «Учебник шахматной игры»
- Арон Нимцович «Моя система»
- А. И. Леман «Теория бильярдной игры»
- Миямото Мусаси «Книга пяти колец»
Нашли неточность или хотите поспорить? Обсуждение глав идёт в Telegram, пока разрабатывается основной сайт с комментариями.
