Книга книг

Книга книг › Часть III. Разум

Мозг в профиль, половина нарисована как анатомия, половина — как лабиринт.

Глава 12

Мозг

≈ 15 мин чтения · слушать часть III

Если бы мозг был так прост, что мы могли бы его понять, мы были бы так просты, что не смогли бы.

— Лайел Уотсон
Разделы главы
  1. Полтора килограмма
  2. Дорогой орган
  3. Устройство
  4. Секунда до поступка
  5. Потребности
  6. Пластичность
  7. Мозг, который ошибается
  8. Мозг как предсказатель
  9. Камень, который нельзя поднять

Полтора килограмма#

Кайя Норденген, норвежский нейробиолог, начинает «Мозг всемогущий» с простых чисел. Мозг весит около полутора килограммов, содержит примерно восемьдесят шесть миллиардов нейронов, и каждый из них связан с тысячами других. Число возможных связей так велико, что сравнивать его даже с числом звёзд в Галактике бессмысленно. При этом весь орган по консистенции похож на мягкий тофу, плавает в жидкости внутри черепа и не чувствует боли: в самом мозге нет болевых рецепторов, поэтому некоторые операции на нём делают, пока пациент в сознании и может разговаривать с хирургом.

Айзек Азимов в «Человеческом мозге» заходит иначе и напоминает, что мозг не единственный управляющий орган. Задолго до нервов организм научился управлять собой химически, с помощью гормонов, которые разносит кровь. Нервная система появилась позже как быстрая связь поверх медленной почты. Нейрон передаёт сигнал электрическим импульсом вдоль своего отростка, а в месте контакта с другим нейроном, синапсе, импульс превращается в химический сигнал: выбрасываются молекулы нейромедиатора, которые пересекают узкую щель и возбуждают или тормозят соседа. Весь наш опыт, от вкуса кофе до решения математической задачи, складывается из таких электрических и химических событий.

Для тех, кому нужна карта местности до путешествия, есть сборник «Мозг за 30 секунд» под редакцией Анила Сета. Каждое понятие, от нейрона и синапса до свободы воли, там объяснено на одном развороте, и за вечер можно собрать словарь, без которого толстые книги о мозге читаются тяжело.

Дорогой орган#

Сергей Савельев, палеоневролог и заведующий лабораторией развития нервной системы, строит свои книги вокруг одного факта. Мозг составляет около двух процентов веса тела, а потребляет около двадцати процентов энергии в покое, и напряжённая работа делает его ещё дороже. Отсюда Савельев выводит принцип, который проходит через «Нищету мозга», «Церебральный сортинг» и «Изменчивость и гениальность»: мозг всеми силами старается экономить. Думать энергетически накладно, поэтому, по Савельеву, мозг предпочитает не думать, если можно обойтись привычкой, подражанием или готовым ответом.

У Савельева этот принцип объясняет и лень, и склонность верить авторитетам. Он резок, часто полемичен, и это его толкование, а не вывод, который сам собой следует из цифры в двадцать процентов. Измерения рисуют другую картину расходов. Американский нейробиолог Маркус Райхл показал, что большую часть бюджета мозг тратит на фоновую работу, которая идёт и в покое, а трудная задача добавляет к ней лишь несколько процентов; эту фоновую активность он назвал тёмной энергией мозга. Решая задачу по математике, мы сжигаем ненамного больше, чем глядя в окно. Значит, нежелание думать вряд ли объясняется прямой экономией калорий: скорее это субъективное чувство усилия и выбор стратегии, ведь зачем считать, если под рукой готовый ответ. Психолог Даниэль Канеман описал эту сторону на языке поведения: быстрая автоматическая «система 1» работает почти всегда, а медленная «система 2» требует усилия и включается неохотно. Картина похожа на савельевскую, но её не доказывает: у Канемана речь о внимании и усилии, а не о калориях. Практический вывод от этого не меняется. Трудные задачи лучше решать, пока голова свежа, а не требовать от себя постоянной сосредоточенности: внимание всё равно найдёт способ ускользнуть, и сделает это незаметно для хозяина.

У фоновой работы обнаружилась и своя карта. Райхл с коллегами заметил, что некоторые области, наоборот, затихают, когда человек берётся за внешнюю задачу, и оживают, когда он отвлекается: вспоминает, мечтает, думает о себе и о других людях, прикидывает планы. Эту согласованно работающую группу областей назвали сетью пассивного режима работы мозга, или сетью режима по умолчанию. Мозг, предоставленный сам себе, не простаивает: он перебирает прошлое и репетирует будущее.

Цифра в двадцать процентов наводит на мысль, что отсюда и вырос известный миф, будто человек пользуется лишь десятой частью мозга. Происхождение у мифа другое. Его разнесла популярная психология первой половины XX века: журналист Лоуэлл Томас в предисловии к знаменитой книге Дейла Карнеги приписал психологу Уильяму Джеймсу слова о том, что средний человек развивает только десять процентов своих скрытых умственных способностей. Джеймс писал о неиспользованных возможностях, о тренировке и привычке, а не о том, что девять десятых мозга простаивают. Томография давно показала, что за сутки работают все отделы, и повреждение почти любого участка, даже маленького, что-нибудь у человека отнимает.

Зато энергетический бюджет объясняет, в чём в мифе есть зерно правды. Работает весь мозг, но не весь одновременно. В каждый момент активна лишь небольшая доля нейронов, и это не лень, а условие работы: сигнал несёт информацию именно потому, что большинство соседей молчит. Если бы все нейроны вспыхнули разом, получилось бы не озарение, а эпилептический припадок, то есть как раз массовый синхронный разряд. Так что двадцать процентов энергии и «десять процентов мозга» связаны иначе, чем кажется: мозг дорог настолько, что вынужден работать экономно, по очереди, и всё время выбирать, что сейчас важнее.

В «Изменчивости и гениальности» Савельев обращает внимание на другое. Мозги людей различаются по строению гораздо сильнее, чем принято думать: отдельные поля коры у разных людей, по его данным, могут отличаться по размеру в несколько раз. Савельев видит в этом причину того, что у одного человека бывает выдающийся слух и посредственное пространственное воображение, а у другого наоборот; насколько размер отдельного поля определяет способность, ещё предстоит проверить. Гениальность у Савельева — редкое сочетание удачной анатомии с условиями, которые позволили ей раскрыться. В «Возникновении мозга человека» и «Происхождении мозга» он прослеживает, как нервная система усложнялась от первых многоклеточных до нас, а в «Личном мозге» обращается к читателю напрямую: как жить с органом, который всё время пытается сэкономить за ваш счёт.

Устройство#

Анатомию мозга удобно описывать снизу вверх, как дом по этажам. Это карта расположения, а не история строительства: популярный образ, будто к древнему стволу эволюция пристроила «эмоциональный» этаж, а сверху «разумную» кору, нейробиологи давно считают упрощением. Основные отделы есть уже у рыбы, и менялись они в эволюции вместе. В основании лежит ствол, который управляет дыханием, сердцебиением, сном и бодрствованием; эти функции нужны любому позвоночному. Позади ствола находится мозжечок, координирующий движения и, как выяснилось, участвующий в обучении навыкам и даже в мышлении. Выше располагаются структуры, которые часто объединяют под названием лимбической системы: миндалина, распознающая угрозу и окрашивающая события эмоцией; гиппокамп, без которого новые впечатления не превращаются в долговременную память; гипоталамус, управляющий голодом, жаждой, температурой и гормонами. Такое распределение обязанностей ориентировочное: страх, память или решение держатся не на одном участке, а на сетях, связывающих многие области, и эмоции с мышлением не разнесены по разным этажам.

Над всем этим лежит кора, слой толщиной в несколько миллиметров, сложенный складками, чтобы уместиться в черепе. Разные её области отвечают за зрение, слух, движение, речь. Самая передняя часть, префронтальная кора, у человека особенно велика. Она планирует, удерживает цель, подавляет импульсы и взвешивает последствия. Созревает она позже остальных, по распространённой оценке примерно к двадцати пяти годам, и это кое-что объясняет в поведении подростков.

Норденген и Ася Казанцева в книге «Мозг материален» охотно рассказывают о пациентах, благодаря которым наука узнала, что где находится. Железнодорожный рабочий Финеас Гейдж в 1848 году пережил взрыв, при котором железный стержень прошёл через его голову и разрушил часть лобной доли. Он выжил, говорил и ходил, но из рассудительного бригадира превратился в грубого и непостоянного человека, и друзья говорили, что Гейдж больше не Гейдж. Пациенту Г. М. в 1953 году, чтобы избавить от тяжёлой эпилепсии, удалили внутренние части обеих височных долей вместе с большей частью гиппокампов. После операции он почти утратил способность запоминать новые события и факты и каждый раз знакомился с врачом заново. При этом другие виды памяти уцелели: он учился новым движениям и выполнял их всё лучше, не помня, что когда-либо их делал. Так выяснилось, что память бывает разной и хранится в разных местах.

Секунда до поступка#

Роберт Сапольски в «Биологии добра и зла» использует это устройство, чтобы ответить на старый вопрос: почему человек сделал то, что сделал. Книга построена как отматывание плёнки назад. Что происходило в мозге за секунду до поступка, когда миндалина успела оценить угрозу раньше, чем человек её осознал? Что было за несколько часов, когда гормоны стресса или голод сдвинули пороги? Что за дни и месяцы, когда опыт перестраивал синапсы? Что в детстве, во внутриутробном развитии, в генах, в культуре предков? На каждом шаге Сапольски показывает, как биология и среда сплетаются так плотно, что спрашивать «что важнее» бессмысленно.

Лобная кора у Сапольски получает короткое определение, которое легко запомнить: она заставляет нас делать более трудное, когда оно правильное. Отказаться от второго куска торта, промолчать в споре, дочитать скучный отчёт. И она же устаёт: в исследовании, которое он приводит, судьи реже соглашались на досрочное освобождение перед обедом, чем сразу после перерыва. У этого исследования есть критики, которые указывают, что порядок рассмотрения дел мог быть не случайным, но вывод Сапольски держится не на нём одном. Отсюда вывод, неудобный для любой морали: «сила воли» тоже орган, у которого бывают плохие дни. В сборнике эссе «Игры тестостерона» Сапольски тем же способом разбирает модные упрощения, вроде того что гормон сам по себе делает человека агрессивным, и показывает, что гормоны чаще усиливают склонности, которые уже есть, чем создают новые.

Потребности#

Вячеслав Дубынин, нейрофизиолог из МГУ, в книге «Мозг и его потребности» предлагает смотреть на поведение через набор врождённых программ, потребностей. Он опирается на классификацию Павла Симонова и делит их на три группы. Витальные связаны с выживанием тела: еда, питьё, сон, безопасность, избегание боли. Социальные связаны с другими людьми: стремление к лидерству, забота о потомстве, желание быть принятым в группу, следование нормам. Идеальные связаны с познанием: любопытство, тяга к новизне, к игре, к подражанию, к экономии сил.

У каждого человека свой профиль потребностей, и он во многом определяет характер. Одному важнее всего безопасность, другому новизна, третьему лидерство. Когда потребность удовлетворена, мозг подкрепляет такое поведение, и в этой системе награды участвуют дофамин и другие вещества. Дубынин подробно показывает, на каких нейромедиаторах держится каждая программа и почему одни вещества, например никотин или алкоголь, так легко эту систему обманывают: они напрямую включают награду, не требуя поведения, за которое она была задумана.

Лоретта Бройнинг в «Гормонах счастья» предлагает популярную и сильно упрощённую схему из четырёх веществ: дофамин у неё связан с предвкушением цели, эндорфин с ослаблением боли, окситоцин с доверием и близостью, серотонин с ощущением своего места среди других. На деле каждое из этих веществ участвует во многих процессах, и его действие зависит от рецепторов, нейронных цепей и обстановки, так что схема годится как памятка, а не как карта мозга. Дубынин идёт дальше и глубже. Потребность в новизне делает нас исследователями, и она же делает нас уязвимыми для бесконечной ленты новостей, где каждая прокрутка обещает что-то новое. Понимая свои потребности, можно сознательно выбирать, чем их кормить.

Пластичность#

Лесная тропа, протоптанная среди травы, рядом — едва заметная новая тропинка.
Нейроны, которые возбуждаются вместе

Долгое время считалось, что мозг взрослого человека неизменен: нейроны не восстанавливаются, а каждая функция закреплена за своим участком. Норман Дойдж в «Пластичности мозга» собрал истории, которые опрокинули эту картину. Женщина, потерявшая чувство равновесия из-за повреждения внутреннего уха, научилась держаться на ногах с помощью прибора, который передавал сигналы о наклоне на язык. Через некоторое время мозг начал понимать эти сигналы как чувство равновесия. У слепых от рождения зрительная кора занимается чтением шрифта Брайля и слухом. Люди после инсульта восстанавливают движения, если заставлять их работать больной рукой, привязав здоровую.

Мозг постоянно перестраивает себя в зависимости от того, чем мы заняты. У лондонских таксистов, выучивших тысячи улиц, задний отдел гиппокампа больше, чем у водителей автобусов с фиксированным маршрутом. У музыкантов увеличены области, управляющие пальцами. Канадский психолог Дональд Хебб ещё в 1949 году сформулировал правило, которое позже сжали до поговорки: нейроны, которые возбуждаются вместе, связываются вместе. Каждая повторённая мысль и каждое повторённое действие протаптывают тропинку, и по протоптанной тропинке идти легче. Это обнадёживает, потому что мозг можно тренировать в любом возрасте. И это предостерегает, потому что так же прочно закрепляются вредные привычки. Норденген во второй книге, «Держи мозг в тонусе», переводит пластичность в практику и показывает, что сон, движение, новые навыки и живое общение влияют на память сильнее любых «тренажёров для ума».

Шведский психиатр Андерс Хансен в книге «Беги, мозг, беги!» добавляет к пластичности самый недооценённый рычаг. Регулярная нагрузка, особенно та, от которой учащается пульс, улучшает внимание и память, снижает тревожность и, по данным исследований, которые он приводит, даже увеличивает гиппокамп у пожилых людей. При движении в мозге вырабатывается белок BDNF, который Хансен называет удобрением для мозга: он помогает нейронам расти и образовывать новые связи. Для нашего мозга, который сложился у вечно шагающих охотников и собирателей, неподвижность ненормальна, и он отвечает на неё ухудшением работы.

Мозг, который ошибается#

Ася Казанцева в книге «Как мозг заставляет нас делать глупости» и британский нейробиолог Дин Бернетт в «Идиотском бесценном мозге» рассказывают о другой стороне того же органа. Мозг совершает ошибки не потому, что он плохо сделан, а потому, что он сделан для других задач. Он пугается высоты, хотя мы стоим за стеклом. Он устраивает укачивание, потому что расхождение между тем, что видят глаза и что чувствует вестибулярный аппарат, когда-то было признаком отравления, и тело на всякий случай пытается избавиться от содержимого желудка. Он забывает, зачем мы вошли в комнату, потому что дверной проём служит для памяти границей эпизода.

Казанцева разбирает, почему мы переедаем, откладываем дела на потом, поддаёмся зависимостям и верим в заговоры. Её объяснения часто уходят в нейромедиаторы и гормоны, но вывод у неё не фаталистический: зная, как устроена ловушка, в неё проще не попасть. В книге «В интернете кто-то неправ!» она берётся за научные вопросы, о которых люди ожесточённо спорят в сети, от прививок до генно-модифицированных продуктов, и показывает, как разбираться в данных, а не в чужих мнениях. Ошибки мозга, понятые как особенности конструкции, перестают быть поводом для стыда и становятся инструкцией по эксплуатации.

Мозг как предсказатель#

Одна из самых влиятельных идей нейронауки последних десятилетий утверждает, что мозг прежде всего предсказывает. Философ Энди Кларк в книге «На волне неопределённости» (Surfing Uncertainty) описывает его как машину, которая постоянно строит догадки о том, что сейчас произойдёт, и сравнивает их с сигналами от органов чувств. По нервам вверх идёт не столько картинка мира, сколько ошибка предсказания, то есть разница между ожидаемым и полученным. Если ошибки нет, мозгу почти нечего обрабатывать. Если она велика, он обновляет модель.

Эта идея объясняет множество мелочей. Себя нельзя пощекотать, потому что мозг заранее знает, куда пойдут пальцы, и гасит ощущение. Мы не замечаем опечаток в знакомом тексте, а оптические иллюзии не исчезают, даже когда мы знаем, как они устроены. Знакомая дорога домой кажется короче, потому что на ней почти нечему удивляться. Рэймонд Курцвейл в книге «Эволюция разума» строит на похожей мысли теорию коры как иерархии распознавателей образов, каждый из которых предсказывает, что увидит следующий уровень, и подсказывает ему, чего ждать.

У этой линии есть давний предшественник. Американский нейрофизиолог Карл Прибрам в «Языках мозга», написанных в начале 1970-х, предлагал считать, что память хранится в мозге распределённо, как изображение в голограмме, где каждый фрагмент содержит сведения обо всём целом. Гипотеза не стала общепринятой, но мысль, что воспоминание размазано по сети, а не лежит в отдельной ячейке, с тех пор подтвердилась много раз.

Камень, который нельзя поднять#

Огромный камень и под ним крошечная фигура-силуэт, пытающаяся его поднять.
Инструмент, изучающий сам себя

У слов Лайела Уотсона о мозге, слишком сложном для самого себя, есть старая родственница. Многие в детстве натыкались на вопрос: если Бог всемогущ, может ли он создать камень, который сам не сможет поднять? Если может, то есть камень, который ему не под силу, а если не может, то есть вещь, которую он не способен создать. Средневековые богословы спорили о таких вопросах всерьёз. Ловушка устроена одинаково в обоих случаях: свойство, приложенное к самому себе, начинает себе противоречить. Всемогущество, обращённое на себя, перестаёт быть всемогуществом; понимание, обращённое на понимающего, упирается в собственный размер.

В математике у этого парадокса есть строгий двойник. В 1931 году Курт Гёдель доказал, что в любой непротиворечивой формальной системе, достаточно мощной для арифметики и с аксиомами, которые можно перечислить по чёткому правилу, найдутся истинные утверждения, которые нельзя доказать её же средствами, и такая система не может доказать собственную непротиворечивость. Доказательство строится на утверждении, которое говорит о себе: «я недоказуемо». Мозг — не формальная система, и выводить из Гёделя, будто мы никогда себя не поймём, было бы натяжкой. Теорема здесь работает как образ, а не как доказательство: инструмент, который изучает сам себя, оказывается внутри того, что изучает.

Парадокс о камне пришёл из богословия, и от мозга к религии здесь перекидывается мост. Мэтью Альпер в книге «Бог и мозг» предлагает гипотезу, по которой стоит видеть в склонности к вере не откровение и не заблуждение, а функцию мозга, выработанную эволюцией. Существо, которое осознало, что смертно, нуждается в способе жить с этим знанием, и мозг, по Альперу, такой способ себе создал. С выводами Альпера можно спорить, но вопрос он ставит честно: если мозг строит модели всего, он построит модель и того, что выше его понимания.

Самый пронзительный ответ на вопрос, что значит для человека его мозг, дала художественная литература. Дэниел Киз сначала написал рассказ, а в 1966 году роман «Цветы для Элджернона». Чарли Гордону тридцать два года, он моет полы и разносит заказы в пекарне, его IQ — 68. Он соглашается на экспериментальную операцию, которую до него сделали лабораторной мыши Элджернону, и по просьбе учёных ведёт «отчёты». Роман и есть эти отчёты, и главное событие происходит в самом тексте: вместе с героем меняется почерк мысли. Сначала ошибка на ошибке, потом появляются запятые, длинные фразы, научные слова, рассуждения, которые обгоняют профессоров. Рост интеллекта читатель видит не из рассказа о нём, а по языку.

Но ум растёт быстрее, чем умение с ним жить. Чарли вдруг понимает, что «друзья» в пекарне смеялись над ним, а не вместе с ним. Он читает на многих языках и спорит с учёными, но теряется перед женщиной, которую любит, и в чувствах остаётся подростком. Интеллект и умение понимать людей и себя оказываются у Киза разными способностями, и их рассогласование мучительнее прежней простоты. Чем всё кончится, подсказывает название; остальное лучше прочитать самому. Дочитав, трудно отделаться от мысли, что человек во многом и есть его мозг и что каждый грамм этого дорогого органа держит на себе целую личность.

Айзек Азимов в рассказах сборника «Я, робот» подошёл к тому же с другого конца: его робопсихолог Сьюзен Кэлвин изучает искусственный «позитронный мозг» почти как живой, и самые трудные загадки там рождаются из правил, которые этот мозг применяет к самому себе.

Коротко

Мозг весит около двух процентов тела, а потребляет около пятой части его энергии, и большая часть уходит на фоновую работу; почему нам не хочется думать, эта цифра сама по себе не объясняет. Работают все отделы мозга, хотя и не одновременно, и утверждение, будто мы используем лишь десять процентов мозга, неверно. Ствол, лимбические структуры и кора — карта расположения, а не этажи эволюции: сложные функции держатся на распределённых сетях. Мозг действует на наборе врождённых потребностей, перестраивается в любом возрасте, и многие нейробиологи описывают его как машину предсказаний. Попытка понять самого себя напоминает парадокс самоприменения, хотя прямо из теоремы Гёделя ничего о мозге не следует.

Что почитать

Начать здесь

  • Кайя Норденген «Мозг всемогущий»
  • Ася Казанцева «Как мозг заставляет нас делать глупости»

Углубиться

  • Кайя Норденген «Держи мозг в тонусе»
  • Анил Сет (ред.) «Мозг за 30 секунд»
  • Айзек Азимов «Человеческий мозг»
  • Сергей Савельев «Нищета мозга», «Церебральный сортинг», «Изменчивость и гениальность», «Возникновение мозга человека», «Происхождение мозга», «Личный мозг»
  • Роберт Сапольски «Биология добра и зла», «Игры тестостерона»
  • Вячеслав Дубынин «Мозг и его потребности»
  • Лоретта Бройнинг «Гормоны счастья»
  • Норман Дойдж «Пластичность мозга»
  • Андерс Хансен «Беги, мозг, беги!»
  • Ася Казанцева «Мозг материален», «В интернете кто-то неправ!»
  • Дин Бернетт «Идиотский бесценный мозг»
  • Энди Кларк «На волне неопределённости»
  • Рэймонд Курцвейл «Эволюция разума»
  • Мэтью Альпер «Бог и мозг»
  • Дэниел Киз «Цветы для Элджернона» (роман)
  • Айзек Азимов «Я, робот» (рассказы)

Классический текст

  • Карл Прибрам «Языки мозга»

Нашли неточность или хотите поспорить? Обсуждение глав идёт в Telegram, пока разрабатывается основной сайт с комментариями.