Если бы мозг был так прост, что мы могли бы его понять, мы были бы так просты, что не смогли бы.
— Лайел Уотсон
Разделы главы
Полтора килограмма#
Кайя Норденген, норвежский нейробиолог, начинает «Мозг всемогущий» с простых чисел. Мозг весит около полутора килограммов, содержит примерно восемьдесят шесть миллиардов нейронов, и каждый из них связан с тысячами других. Число возможных связей так велико, что сравнивать его даже с числом звёзд в Галактике бессмысленно. При этом весь орган по консистенции похож на мягкий тофу, плавает в жидкости внутри черепа и не чувствует боли: в самом мозге нет болевых рецепторов, поэтому некоторые операции на нём делают, пока пациент в сознании и может разговаривать с хирургом.
Айзек Азимов в «Человеческом мозге» заходит иначе и напоминает, что мозг не единственный управляющий орган. Задолго до нервов организм научился управлять собой химически, с помощью гормонов, которые разносит кровь. Нервная система появилась позже как быстрая связь поверх медленной почты. Нейрон передаёт сигнал электрическим импульсом вдоль своего отростка, а в месте контакта с другим нейроном, синапсе, импульс превращается в химический сигнал: выбрасываются молекулы нейромедиатора, которые пересекают узкую щель и возбуждают или тормозят соседа. Весь наш опыт, от вкуса кофе до решения математической задачи, складывается из таких электрических и химических событий.
Для тех, кому нужна карта местности до путешествия, есть сборник «Мозг за 30 секунд» под редакцией Анила Сета. Каждое понятие, от нейрона и синапса до свободы воли, там объяснено на одном развороте, и за вечер можно собрать словарь, без которого толстые книги о мозге читаются тяжело.
Дорогой орган#
Сергей Савельев, палеоневролог и заведующий лабораторией развития нервной системы, строит свои книги вокруг одного факта. Мозг составляет около двух процентов веса тела, а потребляет около двадцати процентов энергии в покое, и напряжённая работа делает его ещё дороже. Отсюда Савельев выводит принцип, который проходит через «Нищету мозга», «Церебральный сортинг» и «Изменчивость и гениальность»: мозг всеми силами старается экономить. Думать энергетически накладно, поэтому, по Савельеву, мозг предпочитает не думать, если можно обойтись привычкой, подражанием или готовым ответом.
У Савельева этот принцип объясняет и лень, и склонность верить авторитетам. Он резок, часто полемичен, и это его толкование, а не вывод, который сам собой следует из цифры в двадцать процентов. Измерения рисуют другую картину расходов. Американский нейробиолог Маркус Райхл показал, что большую часть бюджета мозг тратит на фоновую работу, которая идёт и в покое, а трудная задача добавляет к ней лишь несколько процентов; эту фоновую активность он назвал тёмной энергией мозга. Решая задачу по математике, мы сжигаем ненамного больше, чем глядя в окно. Значит, нежелание думать вряд ли объясняется прямой экономией калорий: скорее это субъективное чувство усилия и выбор стратегии, ведь зачем считать, если под рукой готовый ответ. Психолог Даниэль Канеман описал эту сторону на языке поведения: быстрая автоматическая «система 1» работает почти всегда, а медленная «система 2» требует усилия и включается неохотно. Картина похожа на савельевскую, но её не доказывает: у Канемана речь о внимании и усилии, а не о калориях. Практический вывод от этого не меняется. Трудные задачи лучше решать, пока голова свежа, а не требовать от себя постоянной сосредоточенности: внимание всё равно найдёт способ ускользнуть, и сделает это незаметно для хозяина.
У фоновой работы обнаружилась и своя карта. Райхл с коллегами заметил, что некоторые области, наоборот, затихают, когда человек берётся за внешнюю задачу, и оживают, когда он отвлекается: вспоминает, мечтает, думает о себе и о других людях, прикидывает планы. Эту согласованно работающую группу областей назвали сетью пассивного режима работы мозга, или сетью режима по умолчанию. Мозг, предоставленный сам себе, не простаивает: он перебирает прошлое и репетирует будущее.
Цифра в двадцать процентов наводит на мысль, что отсюда и вырос известный миф, будто человек пользуется лишь десятой частью мозга. Происхождение у мифа другое. Его разнесла популярная психология первой половины XX века: журналист Лоуэлл Томас в предисловии к знаменитой книге Дейла Карнеги приписал психологу Уильяму Джеймсу слова о том, что средний человек развивает только десять процентов своих скрытых умственных способностей. Джеймс писал о неиспользованных возможностях, о тренировке и привычке, а не о том, что девять десятых мозга простаивают. Томография давно показала, что за сутки работают все отделы, и повреждение почти любого участка, даже маленького, что-нибудь у человека отнимает.
Зато энергетический бюджет объясняет, в чём в мифе есть зерно правды. Работает весь мозг, но не весь одновременно. В каждый момент активна лишь небольшая доля нейронов, и это не лень, а условие работы: сигнал несёт информацию именно потому, что большинство соседей молчит. Если бы все нейроны вспыхнули разом, получилось бы не озарение, а эпилептический припадок, то есть как раз массовый синхронный разряд. Так что двадцать процентов энергии и «десять процентов мозга» связаны иначе, чем кажется: мозг дорог настолько, что вынужден работать экономно, по очереди, и всё время выбирать, что сейчас важнее.
В «Изменчивости и гениальности» Савельев обращает внимание на другое. Мозги людей различаются по строению гораздо сильнее, чем принято думать: отдельные поля коры у разных людей, по его данным, могут отличаться по размеру в несколько раз. Савельев видит в этом причину того, что у одного человека бывает выдающийся слух и посредственное пространственное воображение, а у другого наоборот; насколько размер отдельного поля определяет способность, ещё предстоит проверить. Гениальность у Савельева — редкое сочетание удачной анатомии с условиями, которые позволили ей раскрыться. В «Возникновении мозга человека» и «Происхождении мозга» он прослеживает, как нервная система усложнялась от первых многоклеточных до нас, а в «Личном мозге» обращается к читателю напрямую: как жить с органом, который всё время пытается сэкономить за ваш счёт.
Устройство#
Анатомию мозга удобно описывать снизу вверх, как дом по этажам. Это карта расположения, а не история строительства: популярный образ, будто к древнему стволу эволюция пристроила «эмоциональный» этаж, а сверху «разумную» кору, нейробиологи давно считают упрощением. Основные отделы есть уже у рыбы, и менялись они в эволюции вместе. В основании лежит ствол, который управляет дыханием, сердцебиением, сном и бодрствованием; эти функции нужны любому позвоночному. Позади ствола находится мозжечок, координирующий движения и, как выяснилось, участвующий в обучении навыкам и даже в мышлении. Выше располагаются структуры, которые часто объединяют под названием лимбической системы: миндалина, распознающая угрозу и окрашивающая события эмоцией; гиппокамп, без которого новые впечатления не превращаются в долговременную память; гипоталамус, управляющий голодом, жаждой, температурой и гормонами. Такое распределение обязанностей ориентировочное: страх, память или решение держатся не на одном участке, а на сетях, связывающих многие области, и эмоции с мышлением не разнесены по разным этажам.
Над всем этим лежит кора, слой толщиной в несколько миллиметров, сложенный складками, чтобы уместиться в черепе. Разные её области отвечают за зрение, слух, движение, речь. Самая передняя часть, префронтальная кора, у человека особенно велика. Она планирует, удерживает цель, подавляет импульсы и взвешивает последствия. Созревает она позже остальных, по распространённой оценке примерно к двадцати пяти годам, и это кое-что объясняет в поведении подростков.
Норденген и Ася Казанцева в книге «Мозг материален» охотно рассказывают о пациентах, благодаря которым наука узнала, что где находится. Железнодорожный рабочий Финеас Гейдж в 1848 году пережил взрыв, при котором железный стержень прошёл через его голову и разрушил часть лобной доли. Он выжил, говорил и ходил, но из рассудительного бригадира превратился в грубого и непостоянного человека, и друзья говорили, что Гейдж больше не Гейдж. Пациенту Г. М. в 1953 году, чтобы избавить от тяжёлой эпилепсии, удалили внутренние части обеих височных долей вместе с большей частью гиппокампов. После операции он почти утратил способность запоминать новые события и факты и каждый раз знакомился с врачом заново. При этом другие виды памяти уцелели: он учился новым движениям и выполнял их всё лучше, не помня, что когда-либо их делал. Так выяснилось, что память бывает разной и хранится в разных местах.
Секунда до поступка#
Роберт Сапольски в «Биологии добра и зла» использует это устройство, чтобы ответить на старый вопрос: почему человек сделал то, что сделал. Книга построена как отматывание плёнки назад. Что происходило в мозге за секунду до поступка, когда миндалина успела оценить угрозу раньше, чем человек её осознал? Что было за несколько часов, когда гормоны стресса или голод сдвинули пороги? Что за дни и месяцы, когда опыт перестраивал синапсы? Что в детстве, во внутриутробном развитии, в генах, в культуре предков? На каждом шаге Сапольски показывает, как биология и среда сплетаются так плотно, что спрашивать «что важнее» бессмысленно.
Лобная кора у Сапольски получает короткое определение, которое легко запомнить: она заставляет нас делать более трудное, когда оно правильное. Отказаться от второго куска торта, промолчать в споре, дочитать скучный отчёт. И она же устаёт: в исследовании, которое он приводит, судьи реже соглашались на досрочное освобождение перед обедом, чем сразу после перерыва. У этого исследования есть критики, которые указывают, что порядок рассмотрения дел мог быть не случайным, но вывод Сапольски держится не на нём одном. Отсюда вывод, неудобный для любой морали: «сила воли» тоже орган, у которого бывают плохие дни. В сборнике эссе «Игры тестостерона» Сапольски тем же способом разбирает модные упрощения, вроде того что гормон сам по себе делает человека агрессивным, и показывает, что гормоны чаще усиливают склонности, которые уже есть, чем создают новые.
Потребности#
Вячеслав Дубынин, нейрофизиолог из МГУ, в книге «Мозг и его потребности» предлагает смотреть на поведение через набор врождённых программ, потребностей. Он опирается на классификацию Павла Симонова и делит их на три группы. Витальные связаны с выживанием тела: еда, питьё, сон, безопасность, избегание боли. Социальные связаны с другими людьми: стремление к лидерству, забота о потомстве, желание быть принятым в группу, следование нормам. Идеальные связаны с познанием: любопытство, тяга к новизне, к игре, к подражанию, к экономии сил.
У каждого человека свой профиль потребностей, и он во многом определяет характер. Одному важнее всего безопасность, другому новизна, третьему лидерство. Когда потребность удовлетворена, мозг подкрепляет такое поведение, и в этой системе награды участвуют дофамин и другие вещества. Дубынин подробно показывает, на каких нейромедиаторах держится каждая программа и почему одни вещества, например никотин или алкоголь, так легко эту систему обманывают: они напрямую включают награду, не требуя поведения, за которое она была задумана.
Лоретта Бройнинг в «Гормонах счастья» предлагает популярную и сильно упрощённую схему из четырёх веществ: дофамин у неё связан с предвкушением цели, эндорфин с ослаблением боли, окситоцин с доверием и близостью, серотонин с ощущением своего места среди других. На деле каждое из этих веществ участвует во многих процессах, и его действие зависит от рецепторов, нейронных цепей и обстановки, так что схема годится как памятка, а не как карта мозга. Дубынин идёт дальше и глубже. Потребность в новизне делает нас исследователями, и она же делает нас уязвимыми для бесконечной ленты новостей, где каждая прокрутка обещает что-то новое. Понимая свои потребности, можно сознательно выбирать, чем их кормить.
Пластичность#

Долгое время считалось, что мозг взрослого человека неизменен: нейроны не восстанавливаются, а каждая функция закреплена за своим участком. Норман Дойдж в «Пластичности мозга» собрал истории, которые опрокинули эту картину. Женщина, потерявшая чувство равновесия из-за повреждения внутреннего уха, научилась держаться на ногах с помощью прибора, который передавал сигналы о наклоне на язык. Через некоторое время мозг начал понимать эти сигналы как чувство равновесия. У слепых от рождения зрительная кора занимается чтением шрифта Брайля и слухом. Люди после инсульта восстанавливают движения, если заставлять их работать больной рукой, привязав здоровую.
Мозг постоянно перестраивает себя в зависимости от того, чем мы заняты. У лондонских таксистов, выучивших тысячи улиц, задний отдел гиппокампа больше, чем у водителей автобусов с фиксированным маршрутом. У музыкантов увеличены области, управляющие пальцами. Канадский психолог Дональд Хебб ещё в 1949 году сформулировал правило, которое позже сжали до поговорки: нейроны, которые возбуждаются вместе, связываются вместе. Каждая повторённая мысль и каждое повторённое действие протаптывают тропинку, и по протоптанной тропинке идти легче. Это обнадёживает, потому что мозг можно тренировать в любом возрасте. И это предостерегает, потому что так же прочно закрепляются вредные привычки. Норденген во второй книге, «Держи мозг в тонусе», переводит пластичность в практику и показывает, что сон, движение, новые навыки и живое общение влияют на память сильнее любых «тренажёров для ума».
Шведский психиатр Андерс Хансен в книге «Беги, мозг, беги!» добавляет к пластичности самый недооценённый рычаг. Регулярная нагрузка, особенно та, от которой учащается пульс, улучшает внимание и память, снижает тревожность и, по данным исследований, которые он приводит, даже увеличивает гиппокамп у пожилых людей. При движении в мозге вырабатывается белок BDNF, который Хансен называет удобрением для мозга: он помогает нейронам расти и образовывать новые связи. Для нашего мозга, который сложился у вечно шагающих охотников и собирателей, неподвижность ненормальна, и он отвечает на неё ухудшением работы.
Мозг, который ошибается#
Ася Казанцева в книге «Как мозг заставляет нас делать глупости» и британский нейробиолог Дин Бернетт в «Идиотском бесценном мозге» рассказывают о другой стороне того же органа. Мозг совершает ошибки не потому, что он плохо сделан, а потому, что он сделан для других задач. Он пугается высоты, хотя мы стоим за стеклом. Он устраивает укачивание, потому что расхождение между тем, что видят глаза и что чувствует вестибулярный аппарат, когда-то было признаком отравления, и тело на всякий случай пытается избавиться от содержимого желудка. Он забывает, зачем мы вошли в комнату, потому что дверной проём служит для памяти границей эпизода.
Казанцева разбирает, почему мы переедаем, откладываем дела на потом, поддаёмся зависимостям и верим в заговоры. Её объяснения часто уходят в нейромедиаторы и гормоны, но вывод у неё не фаталистический: зная, как устроена ловушка, в неё проще не попасть. В книге «В интернете кто-то неправ!» она берётся за научные вопросы, о которых люди ожесточённо спорят в сети, от прививок до генно-модифицированных продуктов, и показывает, как разбираться в данных, а не в чужих мнениях. Ошибки мозга, понятые как особенности конструкции, перестают быть поводом для стыда и становятся инструкцией по эксплуатации.
Мозг как предсказатель#
Одна из самых влиятельных идей нейронауки последних десятилетий утверждает, что мозг прежде всего предсказывает. Философ Энди Кларк в книге «На волне неопределённости» (Surfing Uncertainty) описывает его как машину, которая постоянно строит догадки о том, что сейчас произойдёт, и сравнивает их с сигналами от органов чувств. По нервам вверх идёт не столько картинка мира, сколько ошибка предсказания, то есть разница между ожидаемым и полученным. Если ошибки нет, мозгу почти нечего обрабатывать. Если она велика, он обновляет модель.
Эта идея объясняет множество мелочей. Себя нельзя пощекотать, потому что мозг заранее знает, куда пойдут пальцы, и гасит ощущение. Мы не замечаем опечаток в знакомом тексте, а оптические иллюзии не исчезают, даже когда мы знаем, как они устроены. Знакомая дорога домой кажется короче, потому что на ней почти нечему удивляться. Рэймонд Курцвейл в книге «Эволюция разума» строит на похожей мысли теорию коры как иерархии распознавателей образов, каждый из которых предсказывает, что увидит следующий уровень, и подсказывает ему, чего ждать.
У этой линии есть давний предшественник. Американский нейрофизиолог Карл Прибрам в «Языках мозга», написанных в начале 1970-х, предлагал считать, что память хранится в мозге распределённо, как изображение в голограмме, где каждый фрагмент содержит сведения обо всём целом. Гипотеза не стала общепринятой, но мысль, что воспоминание размазано по сети, а не лежит в отдельной ячейке, с тех пор подтвердилась много раз.
Камень, который нельзя поднять#

У слов Лайела Уотсона о мозге, слишком сложном для самого себя, есть старая родственница. Многие в детстве натыкались на вопрос: если Бог всемогущ, может ли он создать камень, который сам не сможет поднять? Если может, то есть камень, который ему не под силу, а если не может, то есть вещь, которую он не способен создать. Средневековые богословы спорили о таких вопросах всерьёз. Ловушка устроена одинаково в обоих случаях: свойство, приложенное к самому себе, начинает себе противоречить. Всемогущество, обращённое на себя, перестаёт быть всемогуществом; понимание, обращённое на понимающего, упирается в собственный размер.
В математике у этого парадокса есть строгий двойник. В 1931 году Курт Гёдель доказал, что в любой непротиворечивой формальной системе, достаточно мощной для арифметики и с аксиомами, которые можно перечислить по чёткому правилу, найдутся истинные утверждения, которые нельзя доказать её же средствами, и такая система не может доказать собственную непротиворечивость. Доказательство строится на утверждении, которое говорит о себе: «я недоказуемо». Мозг — не формальная система, и выводить из Гёделя, будто мы никогда себя не поймём, было бы натяжкой. Теорема здесь работает как образ, а не как доказательство: инструмент, который изучает сам себя, оказывается внутри того, что изучает.
Парадокс о камне пришёл из богословия, и от мозга к религии здесь перекидывается мост. Мэтью Альпер в книге «Бог и мозг» предлагает гипотезу, по которой стоит видеть в склонности к вере не откровение и не заблуждение, а функцию мозга, выработанную эволюцией. Существо, которое осознало, что смертно, нуждается в способе жить с этим знанием, и мозг, по Альперу, такой способ себе создал. С выводами Альпера можно спорить, но вопрос он ставит честно: если мозг строит модели всего, он построит модель и того, что выше его понимания.
Самый пронзительный ответ на вопрос, что значит для человека его мозг, дала художественная литература. Дэниел Киз сначала написал рассказ, а в 1966 году роман «Цветы для Элджернона». Чарли Гордону тридцать два года, он моет полы и разносит заказы в пекарне, его IQ — 68. Он соглашается на экспериментальную операцию, которую до него сделали лабораторной мыши Элджернону, и по просьбе учёных ведёт «отчёты». Роман и есть эти отчёты, и главное событие происходит в самом тексте: вместе с героем меняется почерк мысли. Сначала ошибка на ошибке, потом появляются запятые, длинные фразы, научные слова, рассуждения, которые обгоняют профессоров. Рост интеллекта читатель видит не из рассказа о нём, а по языку.
Но ум растёт быстрее, чем умение с ним жить. Чарли вдруг понимает, что «друзья» в пекарне смеялись над ним, а не вместе с ним. Он читает на многих языках и спорит с учёными, но теряется перед женщиной, которую любит, и в чувствах остаётся подростком. Интеллект и умение понимать людей и себя оказываются у Киза разными способностями, и их рассогласование мучительнее прежней простоты. Чем всё кончится, подсказывает название; остальное лучше прочитать самому. Дочитав, трудно отделаться от мысли, что человек во многом и есть его мозг и что каждый грамм этого дорогого органа держит на себе целую личность.
Айзек Азимов в рассказах сборника «Я, робот» подошёл к тому же с другого конца: его робопсихолог Сьюзен Кэлвин изучает искусственный «позитронный мозг» почти как живой, и самые трудные загадки там рождаются из правил, которые этот мозг применяет к самому себе.
Коротко
Мозг весит около двух процентов тела, а потребляет около пятой части его энергии, и большая часть уходит на фоновую работу; почему нам не хочется думать, эта цифра сама по себе не объясняет. Работают все отделы мозга, хотя и не одновременно, и утверждение, будто мы используем лишь десять процентов мозга, неверно. Ствол, лимбические структуры и кора — карта расположения, а не этажи эволюции: сложные функции держатся на распределённых сетях. Мозг действует на наборе врождённых потребностей, перестраивается в любом возрасте, и многие нейробиологи описывают его как машину предсказаний. Попытка понять самого себя напоминает парадокс самоприменения, хотя прямо из теоремы Гёделя ничего о мозге не следует.
Что почитать
Начать здесь
- Кайя Норденген «Мозг всемогущий»
- Ася Казанцева «Как мозг заставляет нас делать глупости»
Углубиться
- Кайя Норденген «Держи мозг в тонусе»
- Анил Сет (ред.) «Мозг за 30 секунд»
- Айзек Азимов «Человеческий мозг»
- Сергей Савельев «Нищета мозга», «Церебральный сортинг», «Изменчивость и гениальность», «Возникновение мозга человека», «Происхождение мозга», «Личный мозг»
- Роберт Сапольски «Биология добра и зла», «Игры тестостерона»
- Вячеслав Дубынин «Мозг и его потребности»
- Лоретта Бройнинг «Гормоны счастья»
- Норман Дойдж «Пластичность мозга»
- Андерс Хансен «Беги, мозг, беги!»
- Ася Казанцева «Мозг материален», «В интернете кто-то неправ!»
- Дин Бернетт «Идиотский бесценный мозг»
- Энди Кларк «На волне неопределённости»
- Рэймонд Курцвейл «Эволюция разума»
- Мэтью Альпер «Бог и мозг»
- Дэниел Киз «Цветы для Элджернона» (роман)
- Айзек Азимов «Я, робот» (рассказы)
Классический текст
- Карл Прибрам «Языки мозга»
Нашли неточность или хотите поспорить? Обсуждение глав идёт в Telegram, пока разрабатывается основной сайт с комментариями.
